Сказки, рассказы

Александр Волков. Волшебник Изумрудного города. 3. Страшила

Элли шла уже несколько часов и устала. Она присела отдохнуть у голубой изгороди, за которой расстилалось поле спелой пшеницы.


Около изгороди стоял длинный шест, на нём торчало соломенное чучело — отгонять птиц. Голова чучела была сделана из мешочка, набитого соломой, с нарисованными на нём глазами и ртом, так что получалось смешное человеческое лицо. Чучело было одето в поношенный голубой кафтан; кое-где из прорех кафтана торчала солома. На голове была старая, потёртая шляпа, с которой были срезаны бубенчики, на ногах — старые голубые ботфорты, какие носили мужчины в этой стране.


Чучело имело забавный и вместе с тем добродушный вид.
Элли внимательно разглядывала смешное разрисованное лицо чучела и удивилась, увидев, что оно вдруг подмигнуло ей правым глазом. Она решила, что ей почудилось: ведь чучела никогда не мигают в Канзасе. Но фигура закивала головой с самым дружеским видом.


Элли испугалась, а храбрый Тотошка с лаем набросился на изгородь, за которой был шест с чучелом.
— Спокойной ночи! — сказало чучело немного хриплым голосом.
— Ты умеешь говорить? — удивилась Элли.
— Не очень хорошо, — призналось чучело. — Ещё путаю некоторые слова, ведь меня так недавно сделали. Как ты поживаешь?
— Спасибо, хорошо! Скажи, нет ли у тебя заветного желания?
— У меня? О, у меня целая куча желаний! — И чучело скороговоркой начало перечислять: — Во-первых, мне нужны серебряные бубенчики на шляпу, во-вторых, мне нужны новые сапоги, в третьих…
— О, хватит, хватит! — перебила Элли. — Какое из них самое заветное?
— Самое-самое? — Чучело задумалось. — Чтобы меня посадили на кол!
— Да ты и так сидишь на колу, — рассмеялась Элли.
— А ведь и в самом деле, — согласилось чучело. — Видишь, какой я путник… то есть, нет, путаник. Значит, меня нужно снять. Очень скучно торчать здесь день и ночь и пугать противных ворон, которые, кстати сказать, совсем меня не боятся.
Элли наклонила кол и, вцепившись обеими руками в чучело, стащила его.
— Чрезвычайно сознателен… то есть признателен, — пропыхтело чучело, очутившись на земле. — Я чувствую себя прямо новым человеком. Если бы ещё получить серебряные бубенчики на шляпу да новые сапоги!
Чучело заботливо расправило кафтан, стряхнуло с себя соломинки и, шаркнув ножкой по земле, представилось девочке:
— Страшила!
— Что ты говоришь? — не поняла Элли.
— Я говорю: Страшила. Это так меня назвали: ведь я должен пугать ворон. А тебя как зовут?
— Элли.
— Красивое имя! — сказал Страшила.
Элли смотрела на него с удивлением. Она не могла понять, как, чучело, набитое соломой и с нарисованным лицом, ходит и говорит.
Но тут возмутился Тотошка и с негодованием воскликнул:
— А почему ты со мной не здороваешься?
— Ах, виноват, виноват, — извинился Страшила и крепко пожал пёсику лапу. — Честь имею представиться: Страшила!
— Очень приятно! А я Тото! Но близким друзьям позволительно звать меня Тотошкой!
— Ах, Страшила, как я рада, что исполнила самое заветное твое желание! — сказала Элли.
— Извини, Элли, — Страшила снова шаркнул ножкой, — но я, оказывается, ошибся. Моё самое заветное желание — получить мозги!
— Мозги?
— Ну да, мозги. Очень хорошо… простите, неприятно, когда голова у тебя набита соломой…
— Как же тебе не стыдно обманывать? — с упрёком спросила Элли.
— А что значит — обманывать? Меня сделали только вчера, и я ничего не знаю…
— Откуда же ты узнал, что у тебя в голове солома, а у людей — мозги?
— Это мне сказала одна ворона, когда я с ней ссорился. Дело, видишь ли, Элли, было так. Сегодня утром поблизости от меня летала большая взъерошенная ворона и не столько клевала пшеницу, сколько выбивала из неё на землю зёрна. Потом она нахально уселась на моё плечо и клюнула меня в щеку. «Кагги-карр! — насмешливо прокричала ворона. — Вот так чучело! Толку-то от него ничуть! Какой это чудак фермер думал, что мы, вороны, будем его бояться?»


Ты понимаешь, Элли, я страшно рассмеялся… то есть рассердился, и изо всех сил пытался заговорить. И какова была моя радость, когда это мне удалось. Но, понятно, у меня сначала выходило не очень складно.
«Пш… пш… пшла прочь, гадкая! — закричал я. — Нс… нс… Не смей клевать меня! Я прт… шрт… я страшный!» Я даже сумел ловко сбросить ворону с плеча, схватив её за крыло рукой.


Ворона, впрочем, ничуть не смутилась и принялась нагло клевать колосья прямо передо мной.
«Эка, удивил! — сказала она. — Точно я не знаю, что в стране Гудвина и чучело сможет заговорить, если сильно захочет! А всё равно я тебя не боюсь! С шеста ведь ты не слезешь!»
«Пшш… пшш… Пшла! Ах я, несчастный, — чуть не захохотал… простите, зарыдал я. — И правда, куда я годен? Даже поля от ворон уберечь не могу! И слова всё время говорю не те, что нужно».
— При всём своем нахальстве та ворона была, по-видимому, добрая птица, — продолжал Страшила. — Ей стало меня жаль.
«А ты не печалься так! — хрипло сказала она мне. — Если бы у тебя были мозги в голове, ты был бы как все люди! Мозги — единственная стoящая вещь у вороны… И у человека!»


Вот так-то я и узнал, что у людей бывают мозги, а у меня их нет. Я грустно… то есть весело, закричал: «Эй-гей-гей-го! Да здравствуют мозги! Я себе обязательно их раздобуду!..» Но ворона очень капризная птица, и она сразу охладила мою радость.


«Кагги карр!… — захохотала она. — Коли нет мозгов, так и не будет! Карр карр!..» — И она улетела, а вскоре пришли вы с Тотошкой, — закончил Страшила свой рассказ. — Вот теперь, Элли, скажи: сможешь ты дать мне мозги?
— Нет, что ты! Это может сделать разве только Гудвин в Изумрудном городе. Я как раз сама иду к нему просить, чтобы он вернул меня в Канзас, к папе и маме.
— А где Изумрудный город, и кто такой Гудвин?
— Разве ты не знаешь?
— Нет, — печально ответил Страшила. — Я ничего не знаю. Ты же видишь, я набит соломой, и у меня совсем нет мозгов.
— Ох, как мне тебя жалко! — вздохнула девочка.
— Спасибо! А если я пойду с тобой в Изумрудный город, Гудвин обязательно даст мне мозги?
— Не знаю. Но если великий Гудвин и не даст тебе мозгов, хуже не будет, чем теперь.
— Это верно, — сказал Страшила. — Видишь ли, — доверчиво продолжал он, — меня нельзя ранить, так как я набит соломой. Ты можешь насквозь проткнуть меня иглой, и мне не будет больно. Но я не хочу, чтобы люди называли меня глупцом, а разве без мозгов чему-нибудь научишься?
— Бедный! — сказала Элли. — Пойдем с нами! Я попрошу Гудвина помочь тебе.
— Здравствуйте! Ох, спасибо! — поправился Страшила и снова раскланялся.
Право, для чучела, прожившего на свете один только день, он был удивительно вежлив.


Девочка помогла Страшиле сделать первые два шага, и они вместе пошли в Изумрудный город по дороге, вымощенной жёлтым кирпичом.
Сначала Тотошке не нравился новый спутник. Он бегал вокруг чучела и обнюхивал его, считая, что в соломе внутри кафтана есть мышиное гнездо.
Он недружелюбно лаял на Страшилу и делал вид, что хочет его укусить.
— Не бойся Тотошки, — сказала Элли. — Он не укусит.
— Да я и не боюсь! Разве можно укусить солому? Дай я понесу твою корзинку. Мне это нетрудно — я ведь не могу уставать. Скажу тебе по секрету, — прошептал он на ухо девочке своим хрипловатым голосом, — есть только одна вещь на свете, которой я боюсь.
— О! — воскликнула Элли. — Что же это такое? Мышь?
— Нет! Горящая спичка!


Через несколько часов дорога стала неровной; Страшила часто спотыкался. Попадались ямы. Тотошка перепрыгивал через них, а Элли обходила кругом. Но Страшила шёл прямо, падал и растягивался во всю длину. Он не ушибался. Элли брала его за руку, поднимала, и Страшила шагал дальше, смеясь над своей неловкостью.


Потом Элли подобрала у края дороги толстую ветку и предложила её Страшиле вместо трости. Тогда дело пошло лучше, и походка Страшилы стала тверже.


Домики попадались всё реже, плодовые деревья совсем исчезли. Страна становилась безлюдной и угрюмой.
Путники уселись у ручейка. Элли достала хлеб и предложила кусочек Страшиле, но он вежливо отказался.
— Я никогда не хочу есть. И это очень удобно для меня.
Элли не настаивала и отдала кусок Тотошке; пёсик жадно проглотил его и стал на задние лапки, прося ещё.
— Расскажи мне о себе, Элли, о своей стране, — попросил Страшила.
Элли долго рассказывала о широкой канзасской степи, где летом всё так серо и пыльно и всё совершенно не такое, как в этой удивительной стране Гудвина.
Страшила слушал внимательно.
— Я не понимаю, почему ты хочешь вернуться в свой сухой и пыльный Канзас.
— Ты потому не понимаешь, что у тебя нет мозгов, — горячо ответила девочка. — Дома всегда лучше!
Страшила лукаво улыбнулся.
— Солома, которой я набит, выросла в поле, кафтан сделал портной, сапоги сшил сапожник. Где же мой дом? На поле, у портного или у сапожника?
Элли растерялась и не знала, что ответить.
Несколько минут сидели молча.
— Может быть, теперь ты мне расскажешь что-нибудь? — спросила девочка.
Страшила взглянул на неё с упреком.
— Моя жизнь так коротка, что я ничего не знаю. Ведь меня сделали только вчера, и я понятия не имею, что было раньше на свете. К счастью, когда хозяин делал меня, он прежде всего нарисовал мне уши, и я мог слышать, что делается вокруг. У хозяина гостил другой Жевун, и первое, что я услышал, были его слова: «А ведь уши то велики!»
«Ничего! В самый раз!» — ответил хозяин и нарисовал мне правый глаз.
И я с любопытством начал разглядывать всё, что делается вокруг, так как — ты понимаешь — ведь я в первый раз смотрел на мир.
«Подходящий глазок! — сказал гость. — Не пожалел голубой краски!»
«Мне кажется, другой вышел немного больше», — сказал хозяин, кончив рисовать мой второй глаз.
Потом он сделал мне из заплатки нос и нарисовал рот, но я не умел ещё говорить, потому что не знал, зачем у меня рот. Хозяин надел на меня свой старый костюм и шляпу, с которой ребятишки срезали бубенчики. Я был страшно горд. Мне казалось, что я выгляжу, как настоящий человек.
«Этот парень будет чудесно пугать ворон», — сказал фермер.
«Знаешь что? Назови его Страшилой!» — посоветовал гость, и хозяин согласился.
Дети фермера весело закричали: «Страшила! Страшила! Пугай ворон!»
Меня отнесли на поле, проткнули шестом и оставили одного. Было скучно висеть, но слезть я не мог. Вчера птицы ещё боялись меня, но сегодня уже привыкли. Тут я и познакомился с доброй вороной, которая рассказала мне про мозги. Вот было бы хорошо, если бы Гудвин дал их мне…
— Я думаю, он тебе поможет, — подбодрила его Элли.
— Да, да! Неудобно чувствовать себя глупцом, когда даже вороны смеются над тобой.
— Идем! — сказала Элли, встала и подала Страшиле корзинку.
К вечеру путники вошли в большой лес. Ветви деревьев низко спускались и загораживали дорогу, вымощенную жёлтым кирпичом. Солнце зашло, и стало совсем темно.
— Если увидишь домик, где можно переночевать, скажи мне, — попросила Элли сонным голосом. — Очень неудобно и страшно идти в темноте.
Скоро Страшила остановился.
— Я вижу справа маленькую хижину. Пойдем туда?
— Да, да! — ответила Элли. — Я так устала!..
Они свернули с дороги и скоро дошли до хижины. Элли нашла в углу постель из мха и сухой травы и сейчас же уснула, обняв Тотошку. А Страшила сидел на пороге, оберегая покой обитателей хижины.


Оказалось, что Страшила караулил не напрасно. Ночью какой-то зверь с белыми полосками на спине и на чёрной свиной мордочке попытался проникнуть в хижину. Скорее всего, его привлек запах съестного из Эллиной корзинки, но Страшиле показалось, что Элли угрожает большая опасность. Он, затаившись, подпустил врага к самой двери (врагом этим был молодой барсук, о чём Страшила, конечно, не знал). И когда барсучишка уже просунул в дверь свой любопытный нос, принюхиваясь к соблазнительному запаху, Страшила стегнул его прутиком по жирной спине. Барсучишка взвыл, кинулся в чащу леса, и долго ещё слышался из-за деревьев его обиженный визг…


Остаток ночи прошел спокойно: лесные звери поняли, что у хижины есть надежный защитник. А Страшила, который никогда не уставал и никогда не хотел спать, сидел на пороге, пялил глаза в темноту и терпеливо дожидался утра.